Сын превратил жизнь родителей в ад. Часть 3

После разговора с соседкой Анна несколько ночей почти не спала. Она снова и снова вспоминала дальнюю комнату. Сначала в ней жили ее родители. Потом умер дед. Через несколько лет окончательно спилась мать. Теперь в этой же комнате жил Егор. И именно там он начал пить. Именно после переезда туда он стал другим.  Утром она решилась. Егор пил чай на кухне. Он был трезвым и, кажется, спокойным.

— Егор... можно я тебя попрошу?

Он поднял глаза.

— Ну?

— Давай поселишься в нашу комнату, а мы в зал переедем.

Он даже не понял.

— Зачем?

Анна села напротив.

— Мне кажется... дело в той комнате.

Егор усмехнулся.

— В какой еще комнате?

— В дальней.

Она старалась говорить спокойно, чтобы он не решил, будто она сошла с ума.

— Послушай меня. В ней жил дед. Потом бабушка. Ты ведь помнишь, какой она стала в последние годы. Теперь там живешь ты…

Егор перебил:

— И что?

— Мне страшно.

Он рассмеялся. По-настоящему. Громко.

— Мам, ты серьезно?

Она кивнула.

— Я не знаю, как это объяснить. Может быть, совпадение. Может, нет. Но давай просто попробуем. Переедем. Пусть ты будешь спать в нашей комнате, а мы уйдем туда. 

Он смотрел на нее с насмешкой.

— Вот оно что.

Она не поняла.

— Что?

— Значит, теперь виновата комната.

Анна тихо сказала:

— Я не говорю, что виновата…

— Нет, говоришь.

Он наклонился к ней.

— Ты просто ищешь себе оправдание.

— Егор…

— Очень удобно.

Он усмехнулся.

— Не ты довела свою мать. Не ты испортила мне жизнь. Это все комната.

Она покачала головой.

— Я не себя оправдываю.

Он резко встал.

— Конечно.

И вдруг почти выкрикнул:

— Ты меня спасти пытаешься?!

Анна растерянно посмотрела на него.

— Да.

Он на секунду замолчал. А потом произнес то, от чего у нее внутри все оборвалось.

— Поздно, мама. Не меня спасать надо. Тебя.

После этого он начал говорить все то, что говорил уже сотни раз.
Про бабушку.
Про смерть.
Про вину.
Про спектакли.
Про ложь.
Анна не помнила, как оказалась на полу. Она помнила только голос Егора. Снова. Не слова даже. Тон. Тот самый тон, который за последние годы стал для нее страшнее любого крика.

— Ты опять начинаешь? — говорил он. — Опять хочешь сделать из меня виноватого?

Она стояла возле кухни и держалась за край стола. Михаил видел ее лицо и сразу понял: что-то не так. Она была бледная. Слишком бледная.

— Анна?

Она хотела ответить. Но не смогла. Только села. Михаил подбежал к ней.

— Скорую.

Егор стоял рядом. Смотрел. И даже тогда Анна ждала от него чего-то. Не извинения. Не помощи. Хотя бы испуга. Но он только усмехнулся.

— Опять спектакль?

Михаил медленно повернул голову. В этот момент он впервые посмотрел на сына не как отец. А как человек, который увидел чужого.

— Ты понимаешь, что ты говоришь?

Егор отвернулся.

— Я все понимаю.

Через несколько минут приехала скорая. Анну увезли. Егор вышел во двор и закурил. Он смотрел на машину скорой помощи и думал, что завтра все будет как всегда. Мать вернется. Отец снова промолчит.
Анну отправили в реанимацию. Михаил сутки сидел под дверью. Он не ел. Не спал. Только смотрел на дверь. И впервые за много лет думал не о сыне. Не о квартире. Не о том, что скажут люди. Только об одном человеке. Об Анне. Когда его наконец пустили, он едва узнал ее. Она лежала маленькая, уставшая, но  живая. Он подошел и взял ее за руку. Она открыла глаза.

— Миша…

Он наклонился к ней.

— Мы домой не вернемся.

Она посмотрела на него.

— А вещи?

Он покачал головой.

— Какие вещи?

Она хотела что-то сказать. Он сжал ее руку.

— Анна, я всю жизнь думал, что дом — это стены. Квартира. Мебель. То, что мы собирали годами. 

Он посмотрел на нее.

— А оказалось, что дом — это ты.

Она заплакала. Не от боли. От того, что услышала то, что должна была слышать каждый день.

— Если там все сгорит, пусть горит.

Михаил вытер ее слезы.

— Мне ничего не надо. Ни квартиры. Ни вещей. Только чтобы ты была рядом.

Через неделю Анну выписали. Они сняли маленькую комнату. Старый диван, маленькая кухня, чужая квартира. В первый вечер Анна вдруг улыбнулась.

— Тихо.

Михаил посмотрел на нее.

— Что?

Она прислушалась.

— Просто тихо.

И они оба поняли, что больше не ждут, когда откроется дверь. Егор сначала даже не заметил их ухода. Он был уверен, что родители просто обиделись. Как всегда. Он думал, что пройдет несколько дней, и мать позвонит. Спросит, ел ли он. Нужно ли что-то купить. Но телефон молчал. Тогда он начал делать то, что делал раньше. Приводить людей. Громко смеяться. Пить. Доказывать всем вокруг, что ему никто не нужен. Через неделю квартира перестала быть похожа на дом. На кухне стояли бутылки. В комнате спали чужие люди. На диване лежали куртки. В дальней комнате кто-то оставил грязную одежду. В комнате его бабушки. В комнате его детства. А потом ему приснился сон. Он стоял в темной комнате. Перед ним был мальчик. Его сын. Хотя Егор сразу понял — это не просто сон. Мальчик смотрел на него серьезно. Так же, как когда-то он сам смотрел на взрослых.

— Папа.

— Что?

— Дедушки и бабушки больше нет, это все из-за тебя. Ты их жизнь сделал адом, они просто не выдержали. Я тебе этого никогда не прощу.

Егор хотел ответить. Но не смог. Он проснулся. В квартире было тихо, но не спокойно. Тихо, как бывает после того, как человек понимает что-то слишком поздно. Он поднялся, огляделся. На кровати родителей спал какой-то мужчина. В кресле храпел другой.  На полу валялись бутылки. Егор смотрел на это и вдруг увидел не квартиру. Он увидел себя. Он увидел человека, которым стал. Он разбудил всех.

— Встали.

Никто не понял.

— Я сказал — встали и ушли.

— Ты чего?

Он повысил голос:

— Уходите!

Через час квартира опустела. Егор открыл окна. Начал убирать. Он мыл полы руками. Снимал чужое белье с кровати родителей. Выносил мусор. К утру квартира снова стала похожа на ту, где когда-то жила семья. Он сел на кухне.
Взял телефон. Долго смотрел на номер отца. Позвонил. Тишина. Еще раз. Ничего. Тогда набрал мать. Анна увидела его имя. Михаил посмотрел на нее.

— Не бери.

Она долго смотрела на экран. Потом ответила.

— Алло?

Несколько секунд было тихо. Она уже хотела положить трубку. И вдруг услышала:

— Мам...

Она замерла. Не «ты». Не обвинение. Не претензию. Мам.

— Мам, вы живы?

У нее задрожала рука.

— Да.

На другом конце провода стало тихо. А потом она услышала то, чего не слышала много лет. Плач. Егор плакал. Как ребенок.

— Простите меня…

Он говорил быстро, сбивчиво.

— Я не знаю, что со мной было... Я все испортил... Я думал, что вы всегда будете рядом…

Анна закрыла глаза. Михаил отвернулся. Потому что это был первый раз за много лет, когда сын говорил не из злости. А из боли.

— Вернитесь, пожалуйста…

Долгая пауза.

— Я все исправлю.

Через полгода они снова жили вместе. Не сразу. Будто заново учились быть семьей. Егор больше не пил. Устроился на работу. По вечерам подолгу сидел с отцом на кухне. Иногда молчал, иногда рассказывал о дне. Анна впервые за много лет перестала просыпаться от каждого шороха. О дальней комнате больше никто не говорил. Летом Егор решил сделать ремонт.

— Хватит жить прошлым, — сказал он. — Нужно всё переделать.

Когда рабочие сняли старые половицы, один из них позвал хозяина.

— Посмотрите... тут что-то было спрятано.

Из-под доски он достал свернутый в трубку лист бумаги, перевязанный выцветшей шерстяной ниткой. Бумага почти рассыпалась в руках. На первом листе детским, неровным почерком было выведено одно слово:
«Комнате»
Егор развернул письмо.
«Я тебя ненавижу. Это из-за тебя умерла мама. Когда ее не стало, папа стал жить здесь. Сначала он говорил, что просто хочет побыть один. Потом начал пить. Он говорил, что в этой комнате слышит маму. Сегодня его тоже не стало. Все говорят, что он сам виноват. Но я знаю, что виновата ты. Завтра меня заберут в детский дом. Я тебя проклинаю. Пусть каждый, кто будет жить здесь после нас, узнает такое же горе. Мне десять лет. Я больше никого не люблю»
Подписи не было. Только дата. 1958 год. Егор долго смотрел на пожелтевшую бумагу. Потом аккуратно сложил письмо и положил обратно в конверт. Он не смеялся. Но и не сказал ни слова. В тот вечер он сам вынес из дальней комнаты кровать. Потом шкаф. Потом стол. Анна удивленно посмотрела на него.

— Ты что делаешь?

— Освобождаю комнату.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Не знаю.

На следующий день дверь в дальнюю комнату закрыли. Навсегда. Никакого замка не повесили. Просто перестали туда заходить. Гости иногда спрашивали:

— А почему у вас пустует целая комната?

Михаил обычно отвечал:

— Не нужна.

И только Егор каждый раз невольно переводил взгляд на закрытую дверь. Он так и не решил, верит ли в проклятия. Он лишь однажды поймал себя на мысли, что ни за какие деньги больше не согласился бы провести там ночь. Спустя годы квартиру снова решили продать. Первый покупатель долго ходил по комнатам, хвалил ремонт, светлую кухню, вид из окна. Потом остановился у дальней двери. Несколько секунд молча смотрел на нее.
И вдруг спросил:

— А здесь... кто-нибудь живет?

Анна почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Нет, — тихо ответила она.

Покупатель кивнул. Еще раз посмотрел на дверь. И почему-то больше не попросил ее открыть. Через два дня он отказался от покупки. Причину не объяснил. А дальняя комната так и осталась пустой. Никто из них больше не пытался выяснить, действительно ли существовало проклятие.
Конец.

Читайте также: 1 часть. Сын превратил жизнь родителей в ад

2 часть. Сын превратил жизнь родителей в ад