Одна песня, связавшая три поколения

Пел я о полях, животных, лете, весёлых бельчатах и зайцах. О том, как здорово бегать, скакать, дружить и жить. Песня была глупая, смешная, почти без смысла, но в ней было все. Была история моей любви. А еще я думал о том, как мне страшно и счастливо сразу.

Сын слушал. Иногда открывал глазки. Как будто проверял: «Это ты, папа? Я правда уже здесь? Ты правда меня ждал?»
 
Через пару лет я пел эту песню в полутьме детской, когда он не хотел засыпать. Мы уже знали, что к утру сын обязательно будет у нас в постели, но каждый вечер пытались «начать правильно», укладывая ребёнка в свою кроватку. Сын обнимал плюшевую лису, а я пел: 

«Побежали по лугам, по полям, по лугам, Три бельчонка, два зайчонка, медвежонок и лисёнок...»

Иногда он подпевал. Иногда смеялся: «Опять ты это поёшь!». Но слушал всегда.
 
Через пять лет я пел её по дороге в садик. Мы опаздывали, он крутился в кресле, ныл. Я пел с нарочитым драматизмом, как оперный певец. Он катался со смеху.
 
Через десять лет я пел эту песню украдкой, когда он болел и не мог уснуть. Сын мой уже почти подросток, ему было неловко, но глаза у него были мокрые. Он сделал вид, что не слышит. Я сделал вид, что просто напеваю себе под нос.
 
А потом тишина. Песня стала детской. Слишком глупой, сентиментальной и странной. Мальчик подрос, и его голос стал низким. Я начал стареть, и голос мой тоже.
 
А потом сын и сам стал отцом. И вот однажды я вошёл к нему домой, и за дверью детской услышал знакомое: «Как же здорово, ребята, так играть... Как же здорово, ребята, нам дружить...»

Слова не менялись. Только голос был другой: не мой, его, взрослый, чуть усталый.
 
Когда я заболел, сын стал очень часто приезжать ко мне. Сажал меня у окна, ставил чай, говорил о внуке, о делах, о даче.
А однажды просто сел рядом, помолчал, и затем запел.

«Как же здорово, ребята, как же здорово любить и на свете жить...»

Я слушал и чувствовал: сердце мое плывёт, но не вниз, вверх. Как будто в этой песне был мост между нами. 

Мост между жизнью и жизнью после.
 
Я закрыл глаза. Слушал до последнего слова и только улыбался. 
Потому что теперь знал точно: пока звучит эта песня, я жив. Значит, меня будут помнить. 
Значит, я был счастлив. 
Значит, я любил. И меня любили.